Мир Муз - творческий портал
Забыли пароль?
Комментарии



Валентина Солдатова
Елена Виноградова. "Продам родительский очаг..." Читает Валентина Солдатова

Спасибо, Наталья! Если доверите, присылайте...И Ваше исполнение мне понравилось.


Наталья Малинина
Елена Виноградова. "Продам родительский очаг..." Читает Валентина Солдатова

замечательно! Я очень люблю это Ленино стихотворение. Была б счастлива, если б такого уровня исполнитель что-то моё начитал. Я свои неважно читаю, а, порой, приходится.
Спасибо, Валентина!


Виктория Павлова
Марина Цветаева, "Моим стихам, написанным так рано..." Читает Виктория Павлова

Алексей! Приятно, что заслужила поэтический отклик.
Мило, мило.


АЛЕКСЕЙ ЛЕШИЙ
Марина Цветаева, "Моим стихам, написанным так рано..." Читает Виктория Павлова

Привет прекрасное создание
Читать умете-Вам плюс
С любовью,чутким пониманием
Я вами чуточку горжусь!!!!!!!!!


Павел Гуданец
ПОЛОЖЕНИЕ о Международном литературном конкурсе чтецов «Поэзия голосом – 2013»

Здравствуйте, уважаемый Рафик, спасибо, что откликнулись!
Международный литературный конкурс чтецов "Поэзия голосом - 2013" уже завершился 31 декабря 2013 года. Возможно, мы проведем новый конкурс чтецов...


Рафик Мамедов
ПОЛОЖЕНИЕ о Международном литературном конкурсе чтецов «Поэзия голосом – 2013»

Я хотел бы принять участие.Я из Азербайджана г Баку.Можно ли. Я хочу прочесть русскую классику или мировую классику на русском языке.Кстати я лауреат Пушкинской премии за эссе "урок русского языка" который...


Анна Галанина
Объявление имен победителей, призеров и лауреатов Международного литературного конкурса чтецов "Поэзия голосом - 2013"

Павел, Стелла, получила диплом лауреата - красииииивый....!!! :)
Спасибо! :)


Анатолий Столетов
Радио России-Башкортостан. О творческих конкурсах на порталах stihi.lv и mirmuz.com

Спасибо Елена! Доброе слово и парашутисту приятно ))) А в особенности от такого хорошего поэта, как Вы.
А перед Евгением мы в неоплатном долгу, это да... Как бы ему не захотелось этот долг взыскивать ))))


Наталия Санникова
Радио России-Башкортостан. О творческих конкурсах на порталах stihi.lv и mirmuz.com

Елена, спасибо Вам большое за добрые слова о передаче и о моих текстах!  Очень рада лично познакомиться с замечательным соперником "листопада"!:)   Вообще, мне очень нравится то, что происходит...


Елена Копытова
Радио России-Башкортостан. О творческих конкурсах на порталах stihi.lv и mirmuz.com

Анатолий, и Вам спасибо огромное. И за эту передачу и за Ваши парашютки. ))) А " спасибо " Евгению Орлову не вмещается в рамки комментария - слишком оно велико...)))


Елена Копытова
Радио России-Башкортостан. О творческих конкурсах на порталах stihi.lv и mirmuz.com

Наталия, огромное Вам спасибо за эту передачу, за Ваше внимание к этим творческим проектам. Сделано с душой.  Конечно, Интернет не имеет границ, но для меня, как для автора, живущего в Латвии, все,...



Павел Гуданец
Объявление имен победителей, призеров и лауреатов Международного литературного конкурса чтецов "Поэзия голосом - 2013"

5 марта по почте отправлены Дипломы конкурса чтецов – их получат:
* Победитель по системе "Плей-офф" – Наталья Айманова
* Победитель по системе "ТОП-10" – Леонард Хируг
* Призеры...

Поэзия голосом - 2013

Поэзия голосом - 2013

Борис Эйхенбаум. О камерной декламации (1923)

Статьи - Статья о декламации

Поэзия голосом - 2013. Борис Эйхенбаум. О камерной декламации (1923)
1

Вместе с возрождением стиховой культуры, начавшимся в России в 90-х годах прошлого века (эпоха “модернизма”), заново встал вопрос об эстрадном или камерном произнесении стихов. По традиции это произнесение не существовало как самостоятельный вид речевого искусства, а рассматривалось как разновидность искусства драматического и потому было почти исключительно в руках профессиональных актеров. Техникой камерной декламации как особого искусства не занимались — к нему, вообще, серьезно не относились ни исполнители, ни публика. Устраивались такие сборные вечера-концерты: со скрипкой, с пением, с декламацией и мелодекламацией. Существовал традиционный и очень специфический репертуар: подбирались эффектные стихотворения салонного типа, в которых актер мог показать свой голос и свое искусство эмоциональной экспрессии. Публика была довольна, и никто другой не претендовал на роль камерного декламатора.

Но постепенно вокруг вопроса о чтении стихов началось некоторое движение. В большом количестве стали открываться различные “Курсы выразительного чтения” — несмотря на то что занятия такого рода всегда велись в театральных школах в качестве подготовительной стадии. Появились и новые руководства, в которых излагались правила этого выразительного чтения и рекомендовались всевозможные упражнения. Однако существенной, принципиальной разницы между преподаванием этого искусства в театральных школах и его преподаванием на таких курсах не было. Руководителями и там и здесь были те же актеры — система техники была одна и та же. Появление этих особых “курсов” свидетельствовало лишь о том, что искусством камерной декламации заинтересовались широкие круги и что тем самым оно несколько обособляется или по крайней мере хочет обособиться от искусства театрального.

Более знаменательным и характерным был другой факт — выступление самих поэтов с декламацией своих стихов. Сначала эти публичные выступления были редки и имели вид скорее повода для выхода поэта на эстраду, чем действительной демонстрации своего чтения. По крайней мере, публика понимала это именно так и вооружалась не столько слухом, сколько биноклями. Часто высказывались сожаления о том, что поэты выступают с декламацией, потому что они “портят” собственные стихи, а иногда в зале можно было услышать и смех. Профессиональные декламаторы с поставленными голосами и развитыми приемами психологической интерпретации имели гораздо больший успех. В чтении поэтов публика не находила обычной театральной системы воздействия — с нажимом на “эмоцию”, на “переживание”, на “настроение” — и не понимала, на что ей реагировать и какого ждать “впечатления”. В ее представлении чтение поэтов определилось как “монотонное”, лишенное смысла и выражения.

Но с течением времени выступления поэтов с декламацией стали повторяться все чаще если не перед широкой публикой, то в различных кружках, обществах и т.д. Важным обстоятельством здесь было и то, что репертуар профессиональных декламаторов почти не менялся, — новая поэзия им не подходила, и потому единственными ее исполнителями оказывались сами поэты. Они собственными силами, без помощи актеров, знакомили с ней публику. Мало-помалу у поэтов создалась своя аудитория, которая привыкла к их манере чтения и умела реагировать на него. Сложилось представление о двух системах камерной декламации — “так, как актеры” и “так, как поэты”. Тем самым обострилась самая проблема камерной декламации — и как практическая и как теоретическая.

Я резко помню впечатление, произведенное на меня декламацией А.Блока на вечере в память В.Комиссаржевской в 1910 году (в зале Городской думы). Блок читал свое стихотворение “На смерть Комиссаржевской” (“Пришла порою полуночной”) — и я впервые не испытывал чувства неловкости, смущения и стыда, которое неизменно вызывали во мне все “выразительные” декламаторы. Блок читал глухо, монотонно, как-то отдельными словами, ровно, делая паузы только после концов строк. Но благодаря этому я воспринимал текст стихотворения и переживал его так, как мне хотелось. Я чувствовал, что стихотворение мне подается, а не разыгрывается. Чтец мне помогал, а не мешал, как актер со своими “переживаниями”, — я слышал слова стихотворения и его движения. Надо мной не совершалось насилия и обмана, потому что не совершалось насилия над самим стихотворением. Впечатление было настолько сильное, что с тех пор я стал предпочитать “неумелую” декламацию поэтов разработанной и уснащенной театральными приемами декламации актеров. Тогда же стал меня беспокоить и сам вопрос о произнесении стихов.

Различие этих двух систем чтения происходит от различного отношения к слову и тем самым — к стиху. Для актера как такового (т.е. для сценического деятеля) всякое лирическое стихотворение есть драматический монолог, как бы вынутый из пьесы, — кусочек роли. Камерная декламация отличается в его сознании от сценической не качественно, а количественно — отсутствием грима, обстановки, диалога и проч. Слово для него, привыкшего “кого-нибудь” изображать, есть всегда и непременно знак той или другой душевной эмоции — не более. Его внимание направлено на то, чтобы вставить стихотворение в воображаемую пьесу, инсценировать его. Разница только в том, что одни актеры разыгрывают каждое слово, наполняя стихотворение разнообразными эмоциями и прибегая к контрастам, другие же предпочитают выдерживать какую-нибудь одну господствующую эмоцию, одно “настроение”. В зависимости от этого меняется репертуар, но и в том и в другом случае природа стиха и стихотворного слова искажается, насилуется. Актер стремится преодолевать те свойства стиха, которые связывают его свободу, мешают инсценировке, — ритм прежде всего, то есть именно то, что делает стихотворение стихотворением. Стиховая строка как ритмическая единица им не важна — они делают паузы там, где этого требует, по их мнению, психологическая интерпретация. Так же — с ускорениями и замедлениями — они появляются независимо от ритма и часто в полном противоречии с ним. Разрушая ритмическое движение речи, актеры тем самым уничтожают и ритмическую интонацию (мелодику стиха), заменяя ее интонацией смысловой, психологической. Все усилия направляются на то, чтобы заглушить стих, сделать его возможно более незаметным.

Умение преодолевать специфические свойства стиха считается особой заслугой. В практических руководствах по декламации до сих пор крепко держится один характерный совет —при разучивании стихотворения превращать его сначала в прозу и, разместив таким образом “логические” ударения, переносить их затем в стихотворную форму. Несмотря на то что некоторые авторы таких руководств признают ритм и рифмы за нечто существенное, они все же отводят им в чтении подчиненную роль и касаются этого вопроса слегка, отделываясь общими фразами.

В книге Ю.Э.Озаровского (“Вопросы выразительного чтения”, кн. II, СПб., 1901) есть глава — “Существует ли различие в чтении стихов и прозы?”. Автор возражает против мнения, что “стихи надо читать как прозу”, и в доказательство спрашивает: “Но тогда... зачем поэт трудился над стихотворной формой, зачем способность немногих людей выражать свои мысли в музыкальной лаконической, а, стало быть, приятной для слуха и наиболее удобной для запоминания форме поражает нас и заставляет признавать счастливых обладателей этой способности одаренными завидным талантом?” Я подчеркнул здесь достойное внимания определение стиха — оно, поистине, варварское, но — увы! — типичное для актера. Не мудрено, что глава, в которой автор хотел что-то сказать и даже что-то доказать, кончается ничего не выражающими и ничего не указывающими фразами:

“Итак, различия по существу в чтении стихов и прозы не существует: и стихи и проза в декламационном исполнении подлежат одним и тем же обусловливаемым содержание [так в тексте - Н.В. ] данного текста теоретическим законам и в отношении музыкальной формы передаются одинаково тщательно (?), одинаково красиво” (?!).

Того же вопроса касается и другой педагог, менее “театральный”, — С.Волконский. Однако в трактовке этого вопроса и в практических советах он мало чем отличается от педагогов-актеров. В его книге “Выразительное слово” (СПб, 1913) вопрос разрешается тоже достаточно примитивно. “Очень ошибочно думать, что совершенство стихотворного чтения есть нечто иное от совершенства прозаического чтения: оно есть то же самое плюс нечто иное. Это “иное”, в сущности, сводится к двум вопросам — ритмичность и рифма, т.е. — поскольку то и другое должно быть соблюдаемо, подчеркнуто... Ритмичность никогда не должна исчезать из слуха”. Ритм понимается здесь не как органическая основа стиха и не как основное задание для декламации, а как нечто присоединяемое — его (почти к сожалению!) нужно “соблюдать”. Последнее выражение очень типично для профессиональных декламаторов — в чтении нужно “соблюдать ритм” так же, как в обществе надо “соблюдать приличие”. Относительно рифмы автор рассуждает так: “отбивать ее, конечно, уродливо, но всеми силами стараться ее спрятать, тоже не похвально, — ведь, если бы она была таким постыдным элементом, который надо прятать, то поэт бы не гнался за ней”. Однако на практике он отводит рифме очень скромное место:

“Когда логическое ударение падает на последнее слово стиха, никогда не бойтесь выдавать его, а вместе с ним и рифму”.

В своих лекциях о законах живой речи и правилах чтения С.Волконский [Лекции, прочитанные С.Волконским в 1918 г. и еще не изданные] стал еще ближе к актерской традиции. “В стихах есть два элемента, которые могут отклонить чтеца от правильного ударения: размер (метрическое ударение) и рифма. Увлечение ими может стать предательским по отношению к логическому ударению, а следовательно — к смыслу. Увлекаясь ритмом стиха, мы впадаем в известную однообразность чередований, и ударение наше попадает сообразно установившемуся стихотворному рисунку, а не по требованию логики согласно установленных нами законов живой речи. С другой стороны, рифма влечет нас к тому, что называется отбиванием, и вследствие этого ударение перемещается на последнее слово независимо от требований смысла”. Здесь особенно замечательно полное отожествление ритма с “размером” (метром). Оказывается, что ритмом “увлекаться” не следует — что же означает тогда совет “соблюдать” ритм? Очевидно, ритмичности приходится очень часто “исчезать из слуха” и уступать свое место логическому ударению. И действительно: “столкновение ударения стихотворного с ударением логическим... часто оканчивается победою первого над вторым—победою стиха над смыслом, размера над разумом. Для того чтобы противодействовать этому, надо, для правильной разметки ударений, лишить текст того самого, что так сбивает нас с правильного ударения, — лишить его стихотворного размера, на время превратить его в прозу, причем не только лишить его стихотворного размера для глаза, т.е. построчного расположения, но, выписав его “прозой”, вместе с тем переставить и слова так, как бы мы их в жизни сказали, когда говорим не стихами. . . Итак, борьба с одним из двух врагов логического ударения — отбиванием стихотворного размера — разрешается таким образом: текст превратить в прозу, расставить ударения, перенести их в стих и уже не отступать”. Вопрос разрешен: “главный враг” декламатора — ритм — посрамлен и уничтожен. Актер победил. Но не правда ли — это Пиррова победа?

Дальше уже все просто. Вопрос об интонировании разрешается замечательным советом —вставлять “подразумеваемые слова” или заменять поэтическую фразу другой — обыденной. Сонет Пушкина “Поэт, не дорожи любовию народной...” принимает в лекциях С.Волконского прелюбопытный вид: “Поэт, не дорожи любовию народной. (Катя, не играй моим перочинным ножиком). (Уверяю тебя) Восторженных похвал пройдет минутный шум. (Да то ли еще!) Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, но ты (не смущайся) останься (и) тверд, (и) спокоен и угрюм. Ты (ведь) царь: (так) живи один (вот тоже!). Дорогою свободной иди (не стесняйся), куда влечет тебя свободный ум (ну да), усовершенствуя плоды любимых дум (и конечно), не требуя (каких-то там) наград за подвиг благородный. Они (же) в самом тебе, ты сам (а не они) свой высший суд; всех строже оценить сумеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник? (Предположите ответ: “доволен”) Доволен? (ну) так пускай толпа его бранит, и (даже) плюет на алтарь, где твой огонь горит, и (если это ее тешит) в детской резвости колеблет твой треножник. (Пускай себе, нам-то с тобой что до этого!)”

Стихотворение “преодолено”. От него ничего не осталось, кроме “логических” ударений и “обыденных” интонаций. Декламатору остается пожимать плечами и изображать человека, которому “ровным счетом наплевать” на сплетни окружающих его обывателей.

Совершенно естественно, что при таком отношении к стиху Пушкин или Тютчев — непривлекательный, неблагодарный для декламатора материал. Ему нужно, чтобы стихотворение легко поддавалось инсценировке и психологической интерпретации, чтобы ритмико-мелодическая его основа не была слишком органична и замкнута, чтобы было достаточно простора для театральных или обыденных интонаций. Отсюда — подбор особого репертуара. Предпочитаются стихотворения с драматической окраской (вроде “Сумасшедшего” Апухтина), создающей контрасты эмоций и позволяющей вводить театральные интонации, или стихотворения с эффектной, резко выраженной эмоциональностью. Так создается тяготение ко “второму сорту” поэзии. Я помню время, когда на первом месте в репертуаре декламаторов стояли “Саккья-Муни” Мережковского и “Море” Вейнберга. Здесь “преодоление” давалось без особенного труда — враги были слабые. Редко можно было услышать с эстрады стихотворения Пушкина, Баратынского, Лермонтова, Тютчева, а если и приходилось, то в искаженном различными “преодолениями” виде. Не так давно при составлении программы вечера, на котором должны были читаться стихи Пушкина и его современников, я предложил руководителю студии, одному из самых видных петербургских артистов, стихотворение Баратынского — “Когда взойдет денница золотая...”. В этом стихотворении никак не “преодолеть” ритма и мелодики — для психологической интерпретации оно совершенно не годится. Вот его первая строфа:

Когда взойдет денница золотая,
Горит эфир
И ото сна встает, благоухая,
Цветущий мир,
И славит все существованья сладость;
С душой твоей
Что в пору ту? скажи: живая радость,
Тоска ли в ней?

Таких строф четыре. Вторая заканчивается теми же двумя строками, которые находятся в конце первой. Третья и четвертая строфы имеют тоже одинаковые значения. Здесь нет материала ни для драматических эффектов, ни для “обыденных” интонаций. “Превратить в прозу” его никак невозможно. Просмотрев его, артист пожал плечами и сказал мне:

“Я не знаю, как читать такие стихотворения”.

Лирическое стихотворение есть замкнутая в себе речь, построенная на ритмико-мелодической основе.

Вне ритма оно не существует, потому что самые значения слов, его составляющих, неразрывно связаны с ритмическим построением, не говоря о других элементах речи [Ссылаюсь на статью Б.В.Томашевского (“Проблема стихотворного ритма” в альманахе “Литературная мысль”, 1923, II) и на работу Ю.Н.Тынянова (“Проблема стихотворного языка”, Л, 1924)]. Естественно, что в чтении поэтов, по опыту знающих силу ритма и не смешивающих его, как это делают наивные декламаторы, с размером или метром, выдвинулась и заняла господствующее положение именно эта ритмико-мелодическая основа. Несмотря на индивидуальные различия (Блок, Гумилев, Мандельштам, Ахматова, А.Белый) [Об этом — в работе С.И.Бернштейна “Голоса поэтов” (печатается) (Очевидно, имеется в виду статья “Звучащая художественная речь и ее изучение” (Поэтика I, 1926))], у них есть одна общая для всех манера —подчеркивать ритм особыми нажимами (иногда даже с помощью жестов, но ритмического, а не психологического характера) и превращать интонацию в распев. “Логические” ударения затушеваны, эмоции не выделены — никакой инсценировки нет.

Особенно странной для публики в манере поэтов кажется распевочность — она придает чтению монотонность и однообразие. Отчасти это впечатление создается потому, что публика слушает поэтов на фоне актерской декламации: мелодическая интонация, независимо от ее движений вверх и вниз, воспринимается на фоне интонации драматической или психологической как монотония. На самом деле голосовые интервалы, которыми пользуются в своем чтении Мандельштам, Ахматова или Белый, пожалуй, превосходят по своему размеру те, которые мы употребляем в обыкновенной речи. Однако здесь на стороне публики есть и некоторая правда. Я вовсе не собираюсь доказывать, что чтение поэтов вообще есть идеал камерной декламации, которому остается только подражать. Поэты — не мастера декламации, а дилетанты. Поэтому их манера, действительно, страдает однообразием, отсутствием оттенков, некоторой механичностью (за исключением таких настоящих мастеров, как В.Маяковский). Но именно как дилетанты, не прошедшие сквозь такую выучку, примеры которой я приводил выше, поэты освежили самую проблему камерной декламации и противопоставили новый принцип старой актерской системе. Теперь дело в теоретическом осознании этого принципа и в практической разработке того, что этим принципом диктуется. Время для этого настало. В этой статье я и пытаюсь наметить некоторые основания для теории камерной декламации исходя из того принципа, что основой произнесения должен быть ритм.

2

Разница в понимании камерной декламации у поэтов и декламаторов — факт не новый и характерный не для одной России. По крайней мере на протяжении XIX века идет непрерывная борьба между поэтами и декламаторами. Даже сценическая декламация стиха вызывает у поэтов протесты — актеры, по их мнению, не справляются со стихом даже в трагедиях. Об этом свидетельствует большое количество отзывов и мнений, высказанных различными поэтами.

Немецкий поэт Людвиг Тик, бывший сам прекрасным чтецом, изображает в новелле “Der Wassermensch” разговор нескольких лиц после концерта, в котором декламировались стихи. Здесь особенно осуждается тенденция актеров вырывать свою роль из общего плана, чтобы использовать эффектное для себя место; на сцене актер все же связан пьесой — в концертном зале он свободен, изолирован. Самая претензия актеров на роль камерных декламаторов возбуждает сомнения. Является вопрос — да можно ли вообще подносить эту декламацию как искусство? “Каждый образованный человек (говорит одно из действующих в этой новелле лиц) должен уметь удовлетворительно прочитать себе и своим хорошее стихотворение, и если это делается спокойно, без претензий на искусство, то это, без сомнения, истинный и верный способ. Если к этому присоединяется звучный голос и тонкое чутье слегка, почти незаметно кадансировать строки и строфы, то больше, право, нечего желать. И я заметил, что люди, которые совершенно не могут претендовать на актерский талант, лучше всего исполняют песни, романсы и стихи”. Особенно осуждается стремление декламаторов к изобразительности: “молодой человек лез из кожи, чтобы выразить своим голосом шипенье пены, кипенье воды и дикое движение морской пучины” (читалась баллада Шиллера “Der Taucher”).

В этом разговоре отвергаются все типичные традиционные приемы актерской декламации, строящейся на принципе инсценировки, и противопоставляется им “спокойная” читка, не претендующая на особую драматическую “выразительность”. Чтение стихов занесено в одну группу с исполнением песен и романсов — как искусство камерное в противоположность искусству театральному. Именно в этом смысле надо, по-видимому, понимать и сомнение относительно принадлежности камерной декламации к области искусства — под “искусством” в данном случае разумеется именно искусство актера (“актерский талант”).

Та же мысль выражена Вальтером Скоттом в его романе “Гай Мэннеринг”. Здесь девушка рассказывает о своем отце: “По вечерам отец нам читает, и уверяю тебя, что лучше его никто не читает стихов. Он не подражает декламатору, который смешивает чтение с мимикой, таращит глаза, морщит лоб, коверкает лицо и делает жесты — как будто он на сцене и в соответственном костюме. Совсем нет: отец мой читает с чувством, со вкусом и производит впечатление изменениями голоса, а не жестами и мимикой”.

Из переписки Шиллера с Кернером известно, что он долго колебался, писать ли ему “Валленштейна” стихами или прозой; главным доводом в пользу прозы было то соображение, что актеры не умеют читать стихов и все равно превращают стих в прозу. Работа шла медленно, пока Шиллер наконец не решил оставить прозу и обратиться к стиху. Трагедия сразу приобрела иной вид, иной стиль: “Удивляюсь, — пишет он Кернеру, — как я мог думать иначе — невозможно стихотворение писать в прозе. Нужно переделать все, что я успел написать, и отчасти это уже сделано. В новой форме это имеет совсем другой вид и только теперь это можно назвать трагедией”. Тогда же он пишет Гёте, что только теперь ясно убедился, до какой степени в поэзии неразрывно связаны материал и форма (Stoff und Form): “С тех пор как я свой прозаический язык заменил поэтическим и ритмическим, я стал подлежать совсем иному суду по сравнению с прежним”.

Пушкин писал по поводу “Орлеанской девы” в переводе Жуковского: “С нетерпением ожидаю успеха. Но актеры, актеры! пятистопные стихи без рифм требуют совершенно новой декламации. Слышу отсюда драммо-торжественный рев Глухо-рева” (письмо к брату от 4 сент. 1822 г.). Здесь особенно важно, что Пушкин связывает декламацию с особенностями стихотворной формы.

Вопрос о чтении стихов особенно обострился в наше время в связи с общим устремлением к проблеме “живого” или “звучащего” слова. Эта проблема стоит в центре многих современных работ и по поэтике и по лингвистике. В Германии образовалось целое научное течение (“Ohrenphilologie”, или “слуховая филология”), во главе которого стоит знаменитый лингвист Эдуард Сиверс [Е. Sievers. Rhythmisch-melodische Studien. Vortrage u. Aufsatze. Heidelberg. 1912]. Его ученику, Францу Сарану, принадлежит большой труд о немецком стихе, в котором отвергнуты старые приемы “глазного” изучения “Augenphilologie”) [F. Saran. Deutsche Verslehre. Munchen. 1907]. В английской и американской науке о стихе элементы звучания давно уже введены в анализ. Еще в XVIII веке английские теоретики стараются ориентировать стих на музыку, чтобы осветить вопросы ритма и интонации; отсюда идет целая школа теоретиков стиха [J. Steele. An Essay towards Establishing the Melody and Measure of Speech. 1775. Далее , J.0de11. An Essay on the Elements, Accents and Prosody of the English Language, 1806. John Thelwall. Illustrations of English Rhythmus. 1812. Richard Roe. Principles of Rhythm. 1823. Подробно об этих работах — в кн.: Т.Оmоnd. English Metrics. London. 1921]. Особенно сильное влияние в этом смысле оказала работа американского поэта, музыканта и теоретика Sidney Lanier “Science of English Verse” (1880), в которой все проблемы теории стиха освещаются на основе звучания [О нем в той же книге Omond'a. См. также вступительную главу в кн.: Lanier. Shakespeare and his Forerunners. 1903, стр. 196]. Русская наука в последние годы пошла по этому же пути [В моей книге “Мелодика стиха” (1922) есть указания].

Естественно, что при таком направлении науки вопросом о чтении стихов заинтересовались и теоретики. И действительно — искусство камерной декламации может окрепнуть и развернуться только на основе теоретической разработки. Только совместными усилиями практиков и теоретиков искусство это может выйти из того жалкого положения, в котором находится до сих пор. Надо повысить культуру слова, надо бороться за настоящее искусство против того безвкусного кокетничанья “эмоциями”, которое господствует на эстраде. Пока декламаторы будут “бояться” науки, пока законы стиха будут оставаться для них чем-то “сухим” или “скучным”, до тех пор никакое настоящее искусство камерной декламации возникнуть не может.

Борьба вокруг вопроса о чтении стихов характерна не для одной России — в Германии, по-видимому, вопрос этот также обострен. В сборнике “Jahrbuch fur die geistige Bewegung” за 1911 год я нашел статью Роберта Бёрингера “О произнесении стихов” (Robert Boehringer. “Uber Hersagen von Gedichten”), судя по которой положение дела там совершенно аналогично. Статья эта интересна и важна для нас как сама по себе, так и по тому материалу, который в ней приводится.

Бёрингер говорит в начале статьи, что в Германии о произнесении стихов знают только по выступлениям гастролирующих авторов, декламаторов и актеров, которые читают по старинной моде — неритмично, по-актерски (akteurhaft) и воздействуют тем, что неведомый им ритм стараются заменить, настроением. Гауптмана и Демеля автор упрекает за употребление жестов и за театральный пафос. “Даже Гофмансталь, под влиянием старой Венской театральной школы, читает по-актерски, хотя и смягчает сильные эффекты”. Знаменитый артист Кайнц, которого публика признает самым выдающимся чтецом, “читал стихи как прозу и проглатывал целые пассажи, чтобы сильнее выделить казавшиеся ему значительными слова”. Другие, как Поссарт, разыгрывают стихотворение, превращая его в многоголосную драму. “Когда несколько лет назад опять явилась потребность в ритмическом чтении, то это повсюду было встречено как нечто странное и необычное, и даже присяжные критики заявляли, что новые поэты портят собственные хорошие стихи такого рода чтением. Теперь дело подвинулось уже так далеко, что все новейшие поэты усвоили себе кое-что от ритмического чтения, а в будущем никто иначе не будет читать, и, быть может, исчезнет самое утверждение, что когда-либо читали иначе”. Общая картина, как видно из этих слов, совершенно совпадает с нашей — вплоть до жалоб на то, что поэты своим чтением “портят” стихи. Так же как у нас, актерское чтение характеризуется прежде всего отсутствием ритма и заменой его “разыгрыванием” или “настроением”.

Свою точку зрения на декламацию Бёрингер обосновывает целым рядом теоретических суждений. “Твердым основанием для произнесения служит то, что в каждом стихотворении заложен его собственный закон. Ритм и звуковые отношения (Tonverhaltnisse) ясно определяются этим законом, и искать их следует непосредственно в самом стихотворении. Они не присоединяются к нему извне как нечто необязательное, но составляют самую его сущность; в них-то и воплотился этот закон. Познать их и обнаружить в звучании и составляет задачу произнесения, которое тем правильнее, чем точнее следует оно этому закону и чем менее хочет служить самому себе. Настоящий декламатор (Hersager) есть, таким образом, познающий и воспроизводящий медиум, которому правильный способ чтения точно указан самим стихотворением, и потому всякая попытка закрепить этот способ еще особыми знаками вроде, положим, музыкальных нот кажется излишним”.

Отсюда автор заключает, что “судить о правильности произнесения может только сам поэт, ибо из ритмического и мелодического движения души создал он свое стихотворение, и это движение (закон) должно оживать в нем при чтении или слушании его стихотворения. Если бы поэт владел необходимыми, хотя обычно и переоцениваемыми речевыми средствами, то он умел бы сам выполнять точно ритм и звуковые отношения каждого своего стихотворения — то есть произносил бы свои стихи лучше всех. Конечно, чтец-мастер может благодаря природному дарованию стать в этом смысле наравне с поэтом; более того — постоянно владея средствами речи, он может приблизиться больше самого поэта к тому первичному ритму, из которого родилось стихотворение. Но последнее слово все-таки принадлежит поэту, ибо он обладает единственным верным мерилом”.

Здесь Бёрингер поднимает вопрос, который не раз подвергался обсуждению и у нас, — вложены ли в текст стихотворения все элементы звучания, которые должны быть в его произнесении, или нет, и, в связи с этим, можно ли рассматривать чтение поэта как демонстрацию не только общей его манеры (быть может, усвоенной раз навсегда), но и ритмико-мелодических свойств данного стихотворения. Статья Бёрингера относится, по-видимому, к периоду напряженной борьбы с актерскими традициями — поэтому он так старается ограничить волю чтеца и сделать поэта единственным и решительным судьею. Теперь вопрос этот уже не стоит так остро. Не всегда можно признать мнение поэта окончательным, и не всегда “закон”, вложенный в стихотворение, так объективен и ясен во всех деталях, чтобы чтецу не оставалось ничего другого, кроме нахождения этого закона. Такую точку зрения можно признать правильной только пo отношению к общему стилю произнесения, но не по отношению к деталям, которые чтецу надо изобретать, создавать, — здесь-то и должен сказаться его вкус, его чутье и, конечно, его знание. Повторяю — чтение поэтов важно не как образец, а как указание принципа.

Исходя из этих общих положений, Бёрингер считает чрезвычайно важным знать, как читали и как читают поэты, а еще более важным — знать, какое чтение они считали желательным. “Сведения об этом, к сожалению, скудны и неточны, потому что вопрос касается таких явлений, описать самый характ“р которых труднее, чем изобразить их воздействие. Как не приходило в голову древним специально отмечать, что они обыкновенно читали вслух, так же далека была им как народу и эпохе с развитым чувством ритма мысль — особо утверждать, что ритмические произведения должны читаться ритмически”. Бёрингер указывает, что, судя по дошедшим до нас известиям, древние поэты сами читали свои произведения, и чтение это было чистой “рецитацией”; только у позднейших рапсодов оно выродилось в мимико-театральное и музыкальное исполнение. Самый способ этой рецитации Бёрингер определяет как нечто среднее между обыкновенной речью и пением.

Романские народы, по мнению Бёрингера, более германских способны к исполнению словесных произведений “без психологического углубления и расчленения”. Он ссылается, между прочим, на письмо В.Ф.Гумбольдта к Гёте, в котором отмечено, что французы читают, руководствуясь не смысловым весом, а ритмом. “Даже французские актеры произносят стихи классических трагедий ритмически, полунапевно, с нажимом на рифме, и это наблюдение подтверждается всем, что нам пока известно о чтении французских поэтов. Флобер читал нараспев, Маллармэ таинственно и тихо, и все новые французские поэты читали, хотя каждый по-своему, но ритмически. Английские поэты нового времени, как Кольридж и Суинбёрн, тоже читали монотонно и ритмично” [Ср. слова в записках О. Смирновой о чтении Пушкина: “торопится и читает стихи так монотонно, что выводит меня из себя. А он точно и не замечает этого”].

Далее идут интересные сообщения о немецких поэтах, почерпнутые из различных записок (воспоминаний, писем и т.д.).

Способ, которым Рамлер произносил стихи, называют “особого рода пением” и странной “преувеличенной, созданной согласно его собственной теории декламацией”, которая часто превращалась “в неприятное пение и завывание”.

Гердер читал всегда “строго и просто; совершенно отстраняясь от всякой мимико-драматической изобразительности, он избегал даже того разнообразия, которое при эпической декламации не только допускает­ся, но кажется даже необходимым: некоторое изменение тона, когда говорят разные лица, благодаря чему выделяются слова каждого и действующее лицо отделяется от рассказчика. Не становясь монотонным, Гердер произносил все в одном тоне — так, как будто все относится к далекому прошлому, а не к настоящему, как будто тени этих поэтических созданий не являлись перед ним живыми образами, а лишь тихо скользили мимо. И однако такой способ чтения имел, по крайней мере в его устах, бесконечную прелесть: так как он обладал глубоким чутьем и умел высоко оценить разнообразие такого произведения, то целое выступало рельефно, потому что не было вмешательства резко выраженных частностей и не нарушалось настроение, присущее целому” (Гёте).

Гёте делал резкое различие между рецитацией и декламацией. Под рецитацией он разумел такое произнесение, которое “лишено эмоциональных повышений тона, но все же пользуется некоторым его изменением и лежит посередине между совершенно спокойной и сильно возбужденной речью”. Слушатель должен при этом чувствовать, что речь идет о третьем лице. Рецитация требует соответственной выразительности, но умеренной, и должна избегать эмоционального экстаза, свойственного декламации или повышенной рецитации, которая требует отказа от природного характера, его преодоления и полного перевоплощения в состояние и настроение того, роль которого декламируется. От этих обоих способов произнесения он отличал еще произнесение ритмическое как декламацию с повышенно-патетическим выражением, при которой каждое слово должно произноситься с некоторым нажимом. При этом движение слогов и конечные рифмы не должны подчеркиваться слишком резко — нужно, как и в прозе, давать общую связь. Однако в ямбическом стихе каждое начало строки должно быть снабжено маленькой, едва заметной задержкой, но так, чтобы от этого все же не пострадало движение декламации. Из этих трех способов произнесения он считал нужным применять для чтения стихов только рецитацию. Когда он говорит о том, что он сам или кто-нибудь другой произносил стихи, то употребляет слово “rezitieren”. Привычку сопровождать чтение жестами он называет “пагубной”, из-за которой “то, что по существу своему эпично или лирично, не столько соединяется, сколько смешивается с элементом драматическим”. Чтобы научиться рассказывать детям сказки всегда одинаково, он упражняется “в рецитировании их нараспев неизменно в одном тоне”. При его звучном, устойчивом и спокойном голосе ему удавались всевозможные звуки, но приятнее всего было слушать, “когда голос его, не взволнованный никакой эмоцией, звучал спокойно, как например в “Елене”, где рассказывалось о крике журавлей, который заставляет путника поднять взоры кверху”. Эпические вещи приобретали в его чтении особую рельефность; самые грубые места Илиады “удивительно смягчались благодаря превосходной декламации и правильному чередованию andante и adajio”. Даже Шекспира он предпочитал слушать в чтении, чем видеть на сцене: “Шекспир действует на нас живым словом, а это лучше всего передается при чтении вслух: слушатель не рассеивается ни удачным, ни неудачным изображением. Нет более высокого и более чистого наслаждения, чем слушать с закрытыми глазами какую-нибудь шекспировскую пьесу не в декламации, а рецитации естественным голосом. Следуешь за прямой нитью, из которой плетется ткань событий”.

На сцене он, в общем, допускал все три рода исполнения, но настаивал также и на том, что “надо вернуться к заброшенной и почти совсем изгнанной с нашей отечественной сцены ритмической декламации. Для упражнения в несколько связанной, размеренной речи были ритмически переведены и поставлены на сцене Магомет и Танкред”. Он с удивлением описывает результаты, которых достиг со своими актерами Серло: “Немало способствовало этому то, что он заставлял читать также и стихи и сохранял в них чувство того очарования, которое возбуждается в душе хорошим выполнением ритма, между тем как в других труппах уже начали читать только такую прозу, в которой каждый мог делать что ему угодно” [Бёрингер при этом ссылается на материал, почерпнутый из самого Гёте (“Regeln fur Schauspieler”, “Werther”, “Wilhelm Meister”, “Wahlverwandtschaften”, “Aus meinem Leben”, “Weimarisches Theater”, “Shakespeare und kein Ende”), а также на свидетельство Жан-Поля Фосса, И.Шопенгауэра, В.Ф.Гумбольдта, Эккермана, Мендельсона, Генаста и Грюнера].

О Фоссе Гёте пишет, что когда он, хваливший Гёте за умеренное чтение эпоса и порицавший его за живость в чтении драматического текста, торжественно читал гекзаметры — “это было настоящим пением и мелодией”.

Август Вильгельм Шлегель, подобно Гёте, различал чтение (Vorlesen) и декламацию. “Последнее требует соответственно повышенного выражения, первое — умеренного. Декламация вообще не создана для комнаты. Громкий голос, до которого она должна доходить, чтобы передавать надлежащую смену, оскорбляет тонкий слух. Он оглушает и губит всё впечатление. В соединении с жестами декламация становится невыносимой, как всякое обнаружение сильной эмоции. Развитое чувство может выносить ее только на таком расстоянии, при котором она как бы прикрывается вуалью. Вместо того чтобы усиливаться, звук, чтобы произвести впечатление другим приемом, должен быть приглушен, должен держаться в низком регистре, а ударение должно быть обозначено лишь настолько, чтобы смысл читаемого был намечен, но не выражен до конца. При чтении эпических стихотворений и особенно романа никогда не должно казаться, будто чтец увлечен своим материалом, — он должен сохранять спокойное превосходство самого автора, который реет над своим созданием. Вообще, было бы очень необходимо развивать умение читать вслух, чтобы оно вводилось повсюду, и очень необходимо вводить его, чтобы тем самым лучше развивать его. У нас, по крайней мере, поэзия остается немой, а между тем кто, например, никогда не читал вслух или не слышал “Вильгельма Мейстера”, тот изучал эту музыку только по нотам”.

Тик запрещал употреблять при чтении какие бы то ни было мимические средства и всегда старался подчинять частности целому, которое считал главным. От чтеца и от актера он требовал сознательного обладания искусством речи. Чтение с переменой голоса он осуждал так же, как и чтение по ролям, потому что оба рода чтения разрывают единство и уничтожают впечатление от целого. Иффланда он порицал за то, что он заменяет искусство ломаньем и манерностью:

“Стихов он совсем не умел произносить; он должен был непременно превращать их в прозу” [К этому месту Бёрингер делает интересное примечание: “Эта необходимость так распространена среди современных актеров, что с некоторыми случается то, что случилось с одним филологом, который слушал “Электру” Гофмансталя, не прочитав ее предварительно, и только в середине представления с удивлением заметил, что драма написана в стихах. Этой неспособности читать стихи не помогают никакие инсценировки: наоборот — среди греческих колонн этот недостаток чувствуется еще сильнее”].

О чтении Брентано часто говорят с большой похвалой: “Музыка его чтения” напоминала эолову арфу; он исполнял стихи “тиховеющим голосом духов”. “Когда Брентано читал, было такое ощущение, будто он делает это во сне”. Что он при чтении выделял ритм, видно из замечания Бёмер, в котором говорится, что на формальные достижения Брентано в метрике, например в его романсах, не обращалось внимания. “Правда, надо было уметь читать эти романсы так, как читал их сам автор. Это было нечто вроде уличного пения, которое сначала несколько ошеломляло, но потом к нему легко привыкали и в конце концов признавали правильным”.

Платен усвоил себе в молодости от одного друга “очень монотонный способ чтения стихов”, который сам он называл “достаточно плохим”. Этот способ был, вероятно, выражением скрытой с ранних лет в его натуре склонности к ритмическому чтению, которую Шлёссер отметил в зрелом Платене и относительно которой есть запись в дневнике, не оставляющая никаких сомнений: “Я меланхолически бродил кругом и непрерывно читал стих Эленшлегера своей обычной полунапевной манерой, над которой так часто потешались мои друзья”.

Чтение Ленау было, по-видимому, похоже на чтение Брентано. Он избегал живописания звуками (Tonmalerei), читал ритмично “звучным низким голосом, в один тон, как завывающий ветер, или как волны, или как дух — в высшей степени мелодично”.

Даже Готфрид Келлер считает само собой разумеющимся, что стихи надо читать “монотонно (eintonig) и несколько нараспев”, и называет натуралистическую рецитацию “совершенно невыносимой”.

На основе всего этого материала Бёрингер формулирует свои выводы. “Произнесение поэтов (das dichterische Hersagen) есть, таким образом, такое искусство, которое, соответственно закону стихотворения, улавливает ритм и звуковые отношения и воспроизводит их. Для посвященного это совершенно естественно; на постороннего слушателя оно производит сначала впечатление чудовищной искусственности, представляется ему пением, отсчитыванием стоп, метрической скандовкой, монотонной, как церковное чтение. Все эти обозначения высказывают нечто, присущее чтению поэтов, и всё же они неверны, потому что в них отмечаются лишь частности и потому что цельное построение не улавливается перечислением восприятий. Ибо настоящий чтец (Hersager) исходит из существа стихотворения; он видит только единство, он не может стремиться к выделению какой-нибудь частности как чего-то самостоятельного; исходя из основного закона, он без труда вкладывает ритм и звуковые отношения каждого стиха в целое. Всякая индивидуалистическая примесь ему ненавистна, потому что ему важен не он сам, а стихотворение, и красота его обнаруживается тем ярче, чем меньше примешивается к нему проявлений субъективного чувства. Такие проявления, даже самые замечательные, не имеют никакого отношения к стихотворению и в конце концов представляют собою все лишь скрытые обнаружения заинтересованного я . Настоящий чтец приносит себя в жертву и делается сосудом поэтического духа, “посредником между толпой и гением, отражающим, подобно месяцу, гениальное солнце и бросающим его свет в тьму”. Как и творец-поэт, он должен совершенно подчинить себя закону, не должен хотеть ничего другого, кроме того, чтобы проникнуться гением поэта и через себя дать ему говорить”.

Далее Бёрингер возражает против ходячего представления об искусстве как о воспроизведении действительности и тем самым против требований “естественности”: “только когда усвоят себе, что дело идет не о подмене естественного процесса, а о переживании живого создания искусства, — только тогда может быть в этих границах схвачена та естественность, которая допустима; только тогда ощущается удовольствие от того, что “созерцается не индивидуальность, а вещь” (Гёте). Только посредством закономерного ограничения естественная речь поднимается в ту сферу, в которой стихотворение может пользоваться ею как законным средством выражения. “Лучший и наиболее естественный способ чтения стихов лежит посередине между напевной народной манерой и ораторской декламацией. Этот способ не отвечает модному вкусу, но каждый, в ком живет подлинное чувство красоты, читая для себя, без посторонних слушателей, стихотворение, которое волнует ему душу, будет это делать в несколько модулированном ритме, далеко от выражения смысла; это голос чувства — значит и в этом случае голос природы” (Hegner).

Бёрингер протестует против захвата актерами области декламации — “насколько не по праву присвоили они себе это положение, видно из фундаментальной разницы между произнесением (Hersagen) и театральным искусством (Schauspielen). Результат этого захвата по существу своему чужой области и есть театральная декламация, которая разыгрывает каждое стихотворение как одну или несколько ролей — по-мейнингенски патетично или натуралистически-прозаично. Для декламирующего актера стихотворение есть материал. Вместо того чтобы исходить из закона, он старается схватить в отдельности каждое представление, каждое понятие и каждое отношение, проникнуть в него психологически и понять его из своей душевной жизни. Усмотрев в каждой частности нечто присущее действительности, он превращает свои наблюдения в ложное подражание действительности и эти отдельные подражания мозаически собирает вместе. Он раскалывает единство, делает каждую часть целым и тщетно пытается соединить в одно произведение раздутые до самостоятельности свойства этих частей. Его ослепление приводит к разрушению — стих становится прозой, чувство — мимикой, жестикуляцией и игрой”.

С того времени, к которому относится статья Бёрингера, положение уже несколько изменилось — по крайней мере у нас. С одной стороны, публика перестала особенно удивляться декламационной манере поэтов — тем более что среди самих поэтов появились мастера чтения, сохраняющие незыблемым основной принцип (ритм), но умеющие разнообразно пользоваться им. К этому надо еще прибавить, что острота этого вопроса несколько ослабела в связи с ослаблением интимной лирики (говорной и напевной) и возрождением лирики ораторского типа, которая не ставит перед декламатором таких сложных задач, как лирика иного стиля. Проблему сочетания ритма с ораторской интонацией разрешить легче, чем проблему сочетания ритма с интонацией интимно-лирической. С другой стороны, в среде актеров и декламаторов тоже совершилась некоторая эволюция, хотя и имеющая характер компромисса и потому мало удовлетворяющая. Старая позиция сбита, но являются попытки согласить противоречия, сгладить противоположности, найти среднюю линию, одинаково приемлемую для всех. Как всегда и везде, попытки эти приводят к затемнению и упрощению проблемы. Борьба затихает, но не оттого, что найден выход, а скорее оттого, что утомилось внимание, ослабел натиск. Наступает “передышка” — мертвая зыбь. Такую передышку мы и переживаем сейчас. Проблема не решена, стиль не найден, камерная декламация не определила своей особой техники и не выработалась в самостоятельное искусство, а между тем вопрос как будто перестал быть “очередным”, как это было несколько лет назад. Однако для тех, кто занимается декламацией, вопрос этот остается живым и тревожным. Компромисс — не путь. Если искусству камерной декламации суждено будущее, то должны явиться определенные художественные принципы, не построенные на сглаживании противоречий.

3

В актерском обиходе имеется термин “переживание”. За этим термином скрывается нечто достаточно неопределенное, потому что вопрос — не в том, должен ли актер на сцене переживать что-нибудь вообще или не должен, а в том, чт? именно должен он переживать. Ясно одно — что актер должен переживать изображаемую им роль как-то своеобразно, не отдаваясь душевным эмоциям, сохраняя над ними власть. Еще более неопределенным становится этот термин, когда его употребляют по отношению к декламации. Если стихотворение не есть роль, если декламатор не должен никого “изображать”, то что же ему “переживать”? Какого рода реакцию должен он вызывать у слушателя? Вопрос о переживании слушателя кажется в этом случае более важным, чем вопрос о переживании декламатора. В театре текст пьесы есть только составная часть спектакля — зритель смотрит в бинокль, потому что его интересует не слово само по себе, а его сочетание с мимикой и жестами. Слово здесь разыгрывается, воплощается в жест, не существует само по себе. В камерной декламации положение совсем другое. Чтец остается чтецом, подающим, а не разыгрывающим стихотворение. Слушатель не превращается в зрителя, если у него нет каких-нибудь посторонних интересов (разглядеть интересующее его лицо поэта или декламатора независимо от читаемого стихотворения). Такие слова, как “эмоция” или “настроение”, ничего не выясняют, потому что за ними скрывается слишком много неопределенных смыслов.

Известно, что для того, чтобы вызвать комическую реакцию, чтец или рассказчик должен сохранять совершенную серьезность. Комическая реакция усиливается, если рассказчик сам не отдается эмоции смеха, — это хорошо известно каждому. Оказывается, что в этих случаях, рассчитанных именно на сильную эмоциональную реакцию (если смеха нет, то комическое проваливается), исполнитель должен быть нейтрален: он должен быть третьим лицом между слушателем и самым текстом. Замечательно при этом, что именно комическая реакция, и только она, выражается в такой определенно-эмоциональной форме — в форме смеха. Лучшая аттестация для комического актера или для комической пьесы — дружный хохот зала. Между тем если бы во время исполнения трагедии весь театр зарыдал, то это вовсе не свидетельствовало бы о высоком даровании актера или автора, а скорее о массовом расстройстве нервов. И можно с уверенностью сказать, что при таком зрелище самим актерам стало бы неприятно и смешно.

Дело здесь, по-видимому, в том, что смех есть вообще эмоция интеллектуальная, которая тем самым не противоречит эстетическому созерцанию и не разрушает его. Как интеллектуальная она не связана с индивидуальным содержанием душевной жизни и потому не интимна, а социальна. Смех в одиночку странен самому смеющемуся, тогда как проливать слезы естественнее всего наедине или с самыми близкими людьми. Читающий про себя смешной рассказ смеется сильнее, если в комнате есть кто-нибудь, кроме него, чем если он один. Можно, по-видимому, утверждать, что эмоция смеха как “формальная”, свидетельствующая не о душевной жизни вообще, а лишь о реакции на впечатление извне, специфична для эстетического восприятия. Поэтому переход от смеха к серьезному состоянию не труден, тогда как легкость перехода от слез к смеху характерна только для маленьких детей, эмоциональная жизнь которых вообще очень изменчива и подвижна. В истории театра и литературы есть эпохи, когда комическое царит над всеми другими жанрами, — это свидетельствует об особой потребности масс в освежении эстетических восприятий, освобожденных от связи с душевными эмоциями. Что касается других искусств, то здесь важно принять во внимание специфичность возбуждаемых ими эмоций, лежащих вне плоскости смешного или серьезного. Настоящей реакцией на музыкальное произведение должна быть эмоция специфически музыкальная, все же остальное (всевозможные “настроения”) есть посторонняя примесь, которая преобладает только у людей, лишенных “музыкального” слуха. Характерно, что таким людям музыка неприятна, потому что возбуждение душевных эмоций вовсе не так соблазнительно, как это кажется иным защитникам “эмоциональности” искусства, — жизнь возбуждает их в достаточном количестве.

Все это я говорю для того, чтобы указать на неопределенность слова “эмоция” в том виде, как оно употребляется. Если под эмоциями разуметь только такие чувства, как радость, печаль, гнев, страх и т.д., то искусство в существе своем внеэмоционально. Если же придавать слову “эмоция” более широкий смысл, то надо различать какие-то категории эмоций — хотя бы душевные эмоции отличать от духовных, или интеллектуальных. Первые связаны с индивидуальным содержанием душевной жизни и им порождаются — это интимный душевный процесс личности, который никогда не прекращается и характеризует собой индивидуальный темперамент. Эмоции второго порядка я назвал бы “формальными” в том смысле, что они не связаны с интимным содержанием душевной жизни и не порождаются непосредственно и инстинктивно этим содержанием, а относятся к душевной жизни как форма к материалу. Процесс художественного творчества характеризуется, по-видимому, напряжением интеллектуальных или формальных эмоций и ослаблением душевных. Отсюда такие, на первый взгляд, противоречивые утверждения, как у Чехова, — что садиться писать надо “ледяным”. Здесь кроется разгадка бесконечных споров о “нутре”, о сочетании “мастерства” с “чувством” и проч. и проч. Как в тысяче других случаев, споры эти не выходят за пределы слов, между тем как слова имеют разные смыслы.

Пока мне важно только установить, что эстетическое восприятие характеризуется специфичностью эмоций. Это выражается в том, что область душевных эмоций, связанных с индивидуальностью как таковой, нейтрализуется, а возбуждается область эмоций иного порядка. В искусствах, пользующихся словом (или его эквивалентами — мимикой и жестами), душевные эмоции нейтрализуются именно теми “условностями”, которые свойственны этим искусствам. Театр должен иметь рампу или что-нибудь ее заменяющее, — уничтожение рампы всегда грозит тем, что зритель начнет колебаться между эстетическими и душевными эмоциями. “Сценическая иллюзия” нужна зрителю, потому что он, для удовлетворения своих эстетических потребностей, должен оставаться зрителем. В кинематографе душевные эмоции нейтрализуются не только тем, что перед нами — фотографические снимки, но и тем, что движение фильма сопровождается музыкальной иллюстрацией. Музыка в данном случае берет на себя нейтрализующую роль, как бы освобождая нас от душевных эмоций и находя для них своеобразное выражение. Она ритмизует движение фильма и обволакивает все развертывающиеся на экране события особой эстетической атмосферой, являясь своего рода эквивалентом слова (Тынянов). Прерывистое движение ленты становится непрерывным — промежутки заполняются звуками. Я думаю, что слово вносило бы неприятное противоречие (экранные фигуры и “живое слово”) и не могло бы в достаточ­ной степени нейтрализовать душевные эмоции зрителей.

Нейтрализацию душевных эмоций я считаю основным эстетическим законом для искусств, пользующихся словом и живущих в воспроизведении. В стихе эта нейтрализующая сила принадлежит именно ритму. При чтении стихотворения душевные эмоции слушателя нейтрализуются тем самым, что это — стихотворение. Разрушение ритма уничтожает и нейтрализацию. Актеры стараются заменить ритм инсценировкой, — то есть хотят одну нейтрализацию заменить другой; но так как полных условий для этой другой нейтрализации (театральной) нет, то слушатель находится в недоумении и не знает, как реагировать ему на то, что совершается перед его глазами.

Реакция на ритм есть тоже эмоция, но специфическая, “формальная”. Ее-то и должен пробуждать декламатор в слушателе, потому что именно она соответствует самому существу стихотворения, его органическому “закону” (Бёрингер). Это значит, что и сам декламатор должен сосредоточить свое внимание и свои эмоции в этой сфере, а не в какой-либо другой. Отход декламатора от ритмической эмоции неизбежно влечет за собой разрушение эстетического восприятия. Вот почему нельзя говорить о “соблюдении” ритма, а можно и нужно говорить только о построении ритма. Вот почему безумием и варварством должно быть объявлено превращение стихов в прозу для их разучивания. Даже пьесы в стихах должны исполняться особо — потому что ритм переводит всю психологию в другую плоскость и сообщает словам другие значения. “Пятистопные стихи без рифм требуют совершенно новой декламации” — это замечание Пушкина драгоценно, и его надо помнить каждому актеру, который серьезно относится к своему делу.

Итак, первый конкретный эстетический закон декламационного искусства состоит в том, что произнесение должно быть построено на ритмической основе.

Ритмическое произнесение неразрывно связано с особого рода интонированием, которое далеко не совпадает с интонациями естественной разговорной речи. Поэтому превращение стихов в прозу не может разрешить проблему интонирования. Интонация декламатора должна быть построена в неразрывной связи с ритмом, одним из выражений которого она и является. Таков второй конкретный закон.

Эти два закона диктуются природой стиха и могут быть установлены на основании теоретического изучения этой природы. Все остальное относится уже к области фразировки (“выразительности”) — тут главным образом и должны сказываться индивидуальность декламатора и его художественное “направление”. Именно эта сторона почти отсутствовала в чтении поэтов, потому что они не были мастерами декламации, Они своим чтением утвердили незыблемость тех двух законов, которые органически связаны со стихом. Фразировка их не интересовала. Будущим декламаторам предстоит большая работа именно в этой области. Здесь возможны различные приемы, различная техника. Само собой разумеется, что разные поэтические стили требуют разной фразировки. Здесь должны быть учтены разные смысловые оттенки стихотворного текста. Это — высшая, а никак не первоначальная стадия разучивания. В общей форме можно сказать только одно — что фразировка стихотворения должна быть в полном соответствии с его ритмико-мелодической основой. Она должна представлять собою детализацию этой основы — должна быть непосредственным и органическим ее развитием, а не присоединением. Только тогда в исполнении декламатора появится настоящая художественная композиция — без имитации “переживания”, без инсценировки, без всего того безвкусия, которое порождает у развитого слушателя эмоции гнева и стыда вместо эмоций эстетических.

Повторяю. Сглаживание противоречий не разрешает проблемы и не создает художественного направления. Надо, чтобы проблема камерной декламации опять встала перед нами во всей своей остроте как один из очередных вопросов нашей художественной культуры.

Источник: http://philologos.narod.ru/eichenbaum/eichenmain.htm


Copyright © 2013 Поэзия голосом - 2013
Свидетельство о публикации №20130928118
опубликовано: 28 сентября 2013, 14:11:43
 

Чтобы добавить комментарий, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь.