Майя Шварцман

Минимализм, о котором пойдёт речь, вырос на удивительно богатой почве, где сплелись корни множества его предтеч.

Я вновь утвердилась в мысли, что русская поэзия по-прежнему ставит самые высокие языковые задачи, строго судя других, но и относясь по высшему разряду требовательности сама к себе: в форме, структуре и содержании.

Каждому доводилось видеть в своей жизни удивительную вещь: обычную дверь, на которой большими буквами написано: «Выхода нет». Сколько раз видел это каждый из нас? Сколько раз понимал это буквально?

За тринадцать лет переписки Чайковского и фон Мекк слова её любви остались рассредоточены по гроссбуху писем, как мелкие цветочки для гербария, заложенные между страниц. Тринадцать лет их переписки, где одна сторона – любящая – высказывалась реже и сдержаннее, а вторая – дающая себя любить – была разговорчивее и словоохотливее, дали миру удивительное наследие. Три книги излияний о погоде, быте, доходах, делах, урожаях, путешествиях, музыке, болезнях, проблемах, три тома жалоб на мизантропию, невезение, непонимание, безденежье, эгоизм окружающих, три фолианта обид, восторгов, злости, нежности, благодарностей, призывов и восклицаний. Тринадцать лет эмоций, спрессованных в трёхтомник.

«Все поэты твердят лишь о крыльях, даже если они не выросли у
них за спиной, а только приделаны искусным механиком…»
Кот Мурр...